aneitis (aneitis) wrote,
aneitis
aneitis

Category:

Гамлет как венец творения

Такое сочетанье, где каждый бог вдавил свою печать, чтоб дать вселенной образ человека

Наконец собственно сабж.
Герой, многогранный настолько, что, кажется, позволяет создавать бесконечное количество интерпретаций, более выпукло проявляя какую-либо грань - и разные исполнения открывают нам Гамлета-поэта, Гамлета-философа, Гамлета-воина, Гамлета-гуманиста, Гамлета-юношу, Гамлета в кризисе среднего возраста...

Каким же получился Гамлет Камбербэтча?



Ему не удаётся дать какого-то определения - он не помещается ни в какие условные рамки, даже если говорить просто о возрасте. Кто-то заметил, что за время действия (занимающее меньше месяца) он взрослеет на десяток лет - и это тоже отражение одной из вечных загадок "гамлетовской проблемы". Этот Гамлет - Человек, take him for all in all, человек в полном смысле слова - венец творения, "поистине такое сочетанье, где каждый бог вдавил свою печать, чтоб дать вселенной образ человека".

Это не значит идеальный, совершенный человек (что бы такому делать на земле?), но это человек во всей полноте - живой, настоящий, остро и глубоко мыслящий и чувствующий, проницающий во всё и не понимающий самого себя, разрываемый противоречиями и сохраняющий удивительную цельность. Таков он у Шекспира и таким играет его Бенедикт Камбербэтч - и надо быть Камбербэтчем, чтобы суметь вместить и выразить это, не соскальзывая в какой-то "гамлетовский типаж", что бы под этим ни понималось.

Мы видели самых разных Гамлетов: Гамлета, "слишком прекрасного для этого мира"; бесконечно страдающего Гамлета, заключённого в тюрьму абсолютно чуждой ему эпохи, чья смерть заставляет испытывать почти облегчение: "отмучился"; Гамлета, сходящего с ума от бессмысленности существования, стремящегося к смерти и ухватывающегося за поставленную ему Призраком задачу как за долгожданный выход. Гамлет Камбербэтча не таков: он так полон жизни, энергии и любви, так непосредственно вовлечён во всё происходящее вокруг, так страстно проживает каждый конкретный миг своего существования, что ему даже привычно посочувствовать со стороны не получается - разве что позавидовать способности испытывать чувства и эмоции такой ошеломительной силы, которые одних захватывают и уносят своим потоком, других пугают и отталкивают, заставляя сразу закрыться и отстраниться.



Он сметает все ложные штампы "гамлетовского типа" как человека, погрязшего в меланхолии, застрявшего в бесконечных рефлексиях и колебаниях, слишком слабого для возложенной на него великой задачи, не способного к решительным действиям. Нет сомнений, что его Гамлет создан для великих дел - и на многое способен.

Его горе не от ума и не от бессильного сознания своего ничтожества перед существующей несправедливостью: он не Раскольников, мучающийся дилеммой "тварь ли я дрожащая или право имею" - сын монарха и будущий монарх, он воспитан в сознании, что имеет не только это право, но и обязанность. В нём нет честолюбия и стремления к власти, но это не значит, что он готов уступить узурпатору своё право на престол: он вырос с убеждением, что его долг и предназначение управлять государством и нести ответственность за страну, и шире - за должный порядок в той части мира, что ему подвластна.

Обвинения в жестокости и эгоизме (последние особенно нелепы), которые нередко предъявляют Гамлету, говорят о том, что обвиняющие совершенно упускают из виду его положение и суть его личности. Упрекая Гамлета в том, что он отказывает своей матери в праве на личное счастье, не думает об Офелии, не раскаивается "по-настоящему" в убийстве Полония, не щадит своих школьных друзей, мы пытаемся свести эту пьесу к бытовой психологической драме, которой она ни в коей мере не является. На расспросы Розенкранца и Гильденстерна Гамлет не столько с высокомерием, сколько с горечью бросает: "На вопросы губки какой ответ может дать королевский сын?" Если мы хотим "исторгнуть сердце его тайны", нельзя задавать вопросы из позиции "губки", более всего озабоченной собственными интересами и руководствующейся шаблонными представлениями о морали.



Чтобы понять эту трагедию, нужно осознавать, что Гамлет - человек, ядро личности которого составляет, во-первых, полная вера в то, что над его волей и разумом существует нечто высшее, и во вторых - убеждённость и осознание возложенных на него свыше долга и ответственности, которых он не может с себя снять. Во всё время у него нет ни одной эгоистической мысли, направленной к личной выгоде, в чём бы она ни выражалась. Он ничуть не лишён всех человеческих чувств - но его положение обязывает прежде всего соразмерять их с долгом.

Его искреннее и глубокое горе от потери отца усугубляется сознанием того, что его мать не только предала память и любовь супруга, но и презрела свой человеческий и монарший долг блюсти нравственную чистоту и служить образцом молодому поколению. Это не пустое морализаторство - "великие в желаниях не властны; они в подданстве у своего рожденья"; от облечённых высшей властью "зависят жизнь и здравье всей державы". Гниль, поразившая трон, губительна для всей страны; нравственное падение монарха развращает подданных, "влечёт в пучину всё, что вблизи".

Его боль тем сильнее, что принц не может разделить её с близкими. Он не находит сочувствия даже у Гертруды, которая не только сама не страдает, но и отказывает ему в праве на страдание - с ним говорят как с ребёнком, похоронившим хомячка: ну хватит уже убиваться, вот тебе новый, ничуть не хуже прежнего. Внезапная смерть отца, бывшего в его глазах образцом всех достоинств, узурпация власти ничтожным и развратным Клавдием, чудовищное бесчувствие матери, которую он глубоко любил и почитал за лучшую из женщин, обрушивает его представление о мире - теперь он видится Гамлету как "буйный сад, плодящий одно лишь семя; дикое и злое в нём властвует". Жить в таком мире невыносимо - да и имеет ли смысл такое существование? Что он может сделать, кроме как с горечью наблюдать, как разрушается и втаптывается в грязь всё, что было ему дорого?



Явление Призрака даёт ответ. Тень отца призывает не только покарать убийцу, но и остановить губительное растление: "Не дай постели датских королей служить кровосмешенью и разврату". Как много говорит о душевной чистоте Гамлета то, что он больше всего потрясён подлостью и лицемерием дяди, тем, что "можно жить с улыбкой и с улыбкой быть подлецом".

Поразителено то, как, едва оправившись от первого приступа гнева, он формулирует свою задачу: "Век вывихнут, и я рождён, чтобы вправить его" - и его "вещая душа" осознаёт это как проклятие. Вот истинный масштаб его мышления и чувствования: не личная месть, не утоление собственной боли и гнева, а восстановление пошатнувшегося равновесия мира, ни больше ни меньше - и понимание непомерной тяжести этой задачи. (Какой разительный контраст с Лаэртом, который, оказавшись в том же положении, в исступлении готов преступить все божеские и человеческие законы: "В геенну верность! Клятвы к чёрным бесам! Боязнь и благочестье в бездну бездн!" Потрясающе, что на вопрос короля "Принц возвратился; чем же ты докажешь, что ты и впрямь сын твоего отца?" Лаэрт отвечает: "Ему я в церкви перережу горло" - вот что для него значит быть достойным его отца.)

Почти сразу Гамлета охватывают сомнения в том, не является ли это адским искушением, и он ищет возможности уличить и обличить Клавдия. Его "безумие" выглядит почти издевательством - это не способ затаиться и отвести от себя подозрения, а вызов, неизбежно навлекающий опасность на его голову. А после разыгрывания "Мышеловки" у него не остаётся сомнений в виновности короля.

И всё же он медлит. Что заставляет его тянуть с казалось бы желанной местью, порождая упрёки в слабости, трусости, эгоизме и нерешительности? Почему он, подобно Лаэрту, не бросается очертя голову со смертоносным оружием на злодея, заслуживающего, по его убеждению, справедливой кары?
(И попутный вопрос - является ли решительный и бесстрашный Лаэрт героем, действующим как должно, в глазах тех, кто присоединяется к этим упрёкам Гамлету?)



Ответ так прост и очевиден, что удивительно, как он не приходит в голову любому, кто задаётся этим вопросом -
(здесь должна быть известная картинка с подписью:)
Нельзя просто так взять и убить живого человека.

Тот же решительный Лаэрт, сколько бы ни размахивал оружием, не спешит пустить его в ход, чувствуя сопротивление внутри себя самого: сначала позволяет Клавдию уболтать себя, а затем никак не может решиться и нанести Гамлету смертельное ранение, пропуская удар за ударом от технически более слабого соперника - у него буквально рука не поднимается. Наконец собравшись, он вслух объявляет Клавдию (а на самом деле самому себе): "Сейчас я его ударю" (Клавдий, прекрасно понимающий, что происходит, скептически бросает: "Вряд ли") - и лишь когда Гамлет отворачивается, Лаэрт во внезапном порыве бросается на него со спины и слегка царапает - и тут же сам ужасается совершённому.

Даже сам Клавдий, которого привычно записывают в законченные злодеи, испытывает то же самое:
"Хотя остра и склонность, как и воля;
Вина сильней, чем сильное желанье,
И, словно тот, кто призван к двум делам,
Я медлю и в бездействии колеблюсь"
.
Он решается убить Гамлета только после того, как убеждается, что им двоим нет места в этом мире: поскольку он не может отказаться от того, что добыто преступлением, единственный выход - совершить новое убийство, чтобы скрыть предыдущее и спасти не только своё положение, но и свою жизнь.

Что же говорить о Гамлете, который является воплощением живого этического чувства? Его медлительность происходит не от страха или безволия, не от лукавства запутанной мысли и уж тем более не от эгоизма - его стопором является тот непостижимый "нравственный закон внутри него", которого он и сам полностью не осознаёт, и потому вынужден мучительно биться об эту невозможность ни самовольно и осознанно совершить убийство, ни так же самовольно и осознанно отказаться от него.



В отличие от Лаэрта, который отвергает всё, заявляя, что его единственный закон "моя лишь воля", Гамлет чувствует, что не вправе поставить во главу угла собственную волю. Он полон решимости исполнить свой долг - но не знает, в чём именно этот долг состоит. Он не может позволить себе стать слепым орудием мести, не может переложить ответственность за свои поступки ни на кого.

В результате он не принимает ни одного полностью осознанного решения об убийстве: он случайно убивает Полония в порыве аффекта, и на вскрик Гертруды: "Боже, что ты сделал?" ошеломлённо отвечает: "Я сам не знаю; это был король?" Он сожалеет о случившемся, но считает это промыслом судьбы - при этом не снимая с себя ответственности: "Я о нём скорблю; но небеса велели, им покарав меня и мной его, чтобы я стал бичом их и слугою... Я отвечу за смерть его".

В таком же импульсивном порыве он переписывает письмо короля, которое везут Розенкранц и Гильденстерн - с той разницей, что, ожесточённый их предательством, он уже не сожалеет о них: они из тех, кто всегда готов принести в жертву ближнего - угодно ль на себя примерить. К тому же в тот миг он ещё не ведает о таинственном появлении спасительных пиратов, которые заберут его с корабля, везущего его на верную погибель - ему необходимо нейтрализовать Розенкранца и Гильденстерна, не допустив, чтобы они передали английскому королю волю Клавдия.

В конечном итоге он приходит к выводу:
Нас безрассудство
Иной раз выручает там, где гибнет
Глубокий замысел; то божество
Намерения наши довершает,
Хотя бы ум наметил и не так...

и признаёт: "И в гибели воробья есть особый промысел... то, с чем мы расстаёмся, принадлежит не нам".

Раз так, то ему остаётся ждать того же промысла, который поможет ему завершить его дело дело: он должен быть готов убить Клавдия, когда настанет его час, и готов заплатить за это сполна. "Готовность - это всё". Он уже знает, какова цена для того, кто "ополчась на море смут, сражает их противоборством".



Лучше всего об этом написал Алексей Машевский, давший, на мой взгляд, самый глубокий и верный анализ шекспировского "Гамлета". Разумеется, мы не знаем, какова была концепция Тёрнер и Камбербэтча - но тот Гамлет, которого я вижу на сцене Барбикана, подходит к концепции Машевского (и шекспировской) наиболее близко.

Этот Гамлет - не человек "не от мира сего"; его противоречие заключается не в противостоянии между человеком и враждебным окружением, человеком и враждебным обществом, человеком и враждебной эпохой, человеком и враждебным миром - его противоречие глубже и сложнее, оно вечно и неразрешимо, ибо находится внутри него самого. Проблема Гамлета касается каждого; её драматичность в невозможности найти раз и навсегда определённый ответ на вопрос: где та грань между добром и злом, переступив которую, добро приносит плоды не менее, а то и более губительные, чем зло? Как, убив дракона, самому незаметно для себя не превратиться в чудовище? Что выбрать, когда деяние и недеяние равно грозят непоправимыми последствиями?

Поднятая четыреста лет назад, она не теряет своей остроты и злободневности в любую эпоху и в любом обществе. Гамлетовский вопрос вечно актуален не только для "необыкновенного человека в чрезвычайных обстоятельствах" - он касается всех в нашей повседневной жизни, пусть и не всегда в такой заострённо драматической форме. Каждый раз, когда мы выносим уверенное суждение о том, что хорошо, а что плохо, как должно и как не должно поступать, что имеет или не имеет право на существование, над нами незримо витает тень Гамлета, даже если мы не желаем её видеть.

Спасибо Линдси Тёрнер и Бенедикту Камбербэтчу за такое живое, мощное и волнующее напоминание об этом.
Tags: Гамлет
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments